Средиземноморские истоки одной философии. Адорно в Неаполе

Тяжеловесный слог настоящей философии зачастую становится для читателей-неспециалистов препятствием, переводящим подобные тексты в разряд чего-то абстрактного, предельно далекого от жизни. Даже спустя два столетия знаменитая статья Гегеля «Кто мыслит абстрактно?», в которой обыденный разговор торговки и покупательницы предлагается в качестве образца абстрактного мышления, оставляя за философами потенциальную способность к конкретным суждениям, интеллектуальным читателем воспринимается скорее как изящная шутка одного из самых «темных» и тяжелых для чтения мыслителей. Тем интереснее представляются те немногочисленные случаи, когда сложные философские конструкции обнаруживают свои истоки не в «глубинах духа», чем-то «вечном» и «идеальном», а в жизненной практике, материальных условиях существования, точке неразличения между образом мысли и реальным объектом. Чтение основных и самых известных текстов Теодора Адорно («Негативная диалектика», «Эстетическая теория», «Диалектика Просвещения» и др.) может оказаться делом философски продуктивным, академически респектабельным, но куда реже практически вдохновляющим и жизненно увлекательным. Плоха та философия, которая требует переводов на доступный язык, коими выступают историко-философские «туристические гиды», расставляющие акценты и указывающие «как читать». И куда реже встречаются не трансляторы мысли, а спутники-сопроводители, которые не расчищают маршрут, но приоткрывают завесу неочевидных троп. К такому типу редких исследований относится вышедшая в конце прошлого года на русском языке книга Мартина Миттельмайера «Адорно в Неаполе. Как страна мечты стала философией».

Как у любого хорошего исследования центральный тезис практически полностью дан в самом названии работы, а все дальнейшее повествование оказывается кружением-приближением, кристаллизацией, на первый взгляд, простой мысли. Миттельмайер, формально следуя академическому историку-философскому канону (обилие проработанной литературы, равное внимание к деталям биографии, эпистолярному наследию, наконец, самим текстам философа), создает уникальный тип повествования. «Истоком» философии Адорно становятся не тексты предшественников (он больше кто – гегельянец? марксист? ницшеанец?), не полемический круг коллег (влияние которых выписано в книге подробнейшим образом), даже не историко-политические события (что для представителя «франкфуртской школы социальных исследований» и автора скандально известного утверждения, что «поэзия после Освенцима не возможна», было бы вполне естественно). Миттельмайер предлагает иной заход, претендующий не на тотальность объяснения философии, но на радикальную смену перспективы её восприятия. Таковым оказывается опыт посещения молодым Адорно Неаполя: «Адорно пронесет неаполитанскую структуру через годы фашизма и спасет ее, а она даст его философии в Германии пятидесятых и шестидесятых годов продуктивность и влияние: страна мечты на юге Италии станет базовой матрицей одной из самых известных и влиятельных теорий в послевоенной истории Западной Германии». Здесь следует уточнить, что речь идет не о факте биографии Адорно в логике «судьбоносной» встречи-события в (с) Неаполе(м). Миттельмайер уделяет «основное внимание структурному принципу композиции» текстов философа, проясняя их взаимосвязь с особенностями «природно-культурного» южно-итальянского ландшафта.

Неаполь, равно как и всё южное итальянское побережье 20-х годов ХХ века, в силу разных обстоятельств, в том числе и по экономическим причинам (дешевизна жизни) оказались местом встречи крупнейших в последствие фигур немецкой интеллектуальной сцены. Вальтер Беньямин, Эрнст Блох, Зигфрид Кракауэр, Альфред Зон-Ретель – все эти люди из ближайшего круга Адорно были субъективированы зачаровывающим средиземноморским пейзажем, который одновременно (о)казался альтернативой университетской философии для интеллектуалов, которые не пожелали или не смогли играть по правилам немецкой Академии. Показателен случай Зон-Ретеля, который «укрылся на Капри, как в тихой гавани, а изучение Маркса было для него последим бастионом. “Мы тогда рассуждали так: пусть хоть весь мир рухнет, лишь бы Маркс остался”».

За подобной кажущейся эскапистской установкой прослеживается не только уклонение от исторической событийности, но и (зачастую неожиданное для самих теоретиков) обнаружение альтернативного мира внутри, казалось бы, тотальности современного капитализма. Проще говоря, пытаясь укрыться от катастрофических процессов той эпохи, особенно остро разворачивавшихся в Веймарской Германии, этот круг мыслителей обнаружил особенности жизненных практик, местности, представляющие собой дыры, а, следовательно, и выходы из однородной Современности. Или, как формулирует Миттельмайер: «Значит ли это, что они вливаются в толпу путешествующих романтиков, которые не хотят быть винтиками в машине, хотят быть особенными? Дело обстояло с точностью до наоборот. Неаполь не был альтернативой холодной современности. Он был ее самой красивой иллюстрацией». Таким образом, «романтический антикапитализм» этих философов оказался не консервативной, традиционалистской реакцией на ускоряющиеся модерные процессы в духе Хайдеггера, Юнгера, Шмитта, а попыткой найти внутри этой самой Современности те её структуры, которые оказались сокрыты идеологией цельности и тотальности. Как результат, один из главных постулатов Адорно – «целое неистинно» – в контексте, обозначенном Миттельмайером, принимает форму не умозрительного заключения, а следствием последовательно материалистического метода. Критика Адорно тотальности является продолжением материальной структуры местности, с которой он столкнулся в Неаполе, и которая (сначала у Беньямина) выразилась в понятии «пористости».
«Этому понятию самой судьбой уготовано “изрешетить” романтические и идеологические фантазии о некоей изначальной целостности и гармонии. … Пористость начинается с совершенно реальных, тактильных явлений. Чтобы почувствовать поры, нужно всего лишь провести рукой по стене дома: это туф, специфический для Неаполя материал. … Во время извержения вулкана магма вырывается наружу и затвердевает в воздухе. Водяной пар и другие газы оставляют после себя пустоты в камне, делают его пористым». Не менее важную роль для неаполитанского ландшафта играет соседство мира живых с миром мертвых. «У наземного Неаполя есть подземный двойник-негатив, потому что именно из-под земли добывали камни для строительства. Во время эпидемии чумы в XVII веке эти катакомбы приобрели практическое значение, их использовали в качестве оссуариев».

И так две фигуры – пористая, а не целостная материя, и четкое различение мира живых и мира мертвых. Две фигуры внутри Современности, которые этой самой Современности противоречат, так как мир зрелого капитализма претендует на гомогенность и тотальность и утверждает (призрачное) существование всего, в том числе давно умершего. Как тонкий аналитик культуриндустрии Адорно убедительно показал, что массовое искусство существует за счет не позволительной роскоши – здесь ничто никогда не умирает и даже мертвые тела приобретают призрачные формы образов-товаров. Для всякого современного потребителя медиа-образов давно стало чем-то само собой разумеющимся, как мертвые тела, например, с экранов ТВ превращаются в образы этих тел, и отсылают теперь уже не к реальным завершимся жизням конкретных людей, а к потоку их призрачного существования по правилам идеологии в логике «мертвые тоже должны работать». Или, как это резюмирует Миттельмайер: «мы попали к призракам, в мир духов, полный не-мертвецами. Этот вариант ада возникает из-за того, что мертвым вещам придается иллюзорная жизнь, и пространство наполняется демоническими промежуточными состояниями. Происходит не увеличение числа трупов, а максимальное отрицание всего трупного».

Таким образом, Неаполь становится не идиллической возможностью избежать участи Современности (эта мечта остается на долю фашиствующих консерваторов хайдеггерианского толка), и не формой либерального эскапизма с позиции гедониста под южным солнцем, стороннего наблюдателя-потребителя. Неаполь оказывается, своего рода, рентгеном Современности, позволяющим увидеть противоположность иного рода. «“А что же конкретно является противоположностью пористости?” – Блох дает лаконичный ответ: “буржуазия и ее культура”». Таким образом, либерал и консерватор оказываются зачарованными зрителя процессов Современности – с той лишь оговоркой, что первый застыл в восхищении, тогда как второй в ужасе и отвращении. В свою очередь адорнианский субъект выходит из оцепенения благодаря преодолению созерцательной позиции, что проявляется у Адорно в речи посредством фигуры «взрыва». «Пористость – это не просто лежащий вокруг строительный материал. Этот каркас, оставшийся от монструозной буржуазности. Констелляция никогда не появляется у нас в распоряжении сама собой, это всегда эффект катастрофы, эффект взрывов». Здесь политическая ангажированность мысли немецкого философа проявляет себя не посредством связки «мысль/действие», но скорее само письмо, стиль философии Адорно пытается стать соразмерным «пористости» реальности. Именно в этом, по мнению Миттельмайера, «одна из причин сильного впечатления, производимого текстами Адорно – именно это единство констелляции и ведущего к ней взрыва, единства постоянного кружения и драматургически насыщенного, напряженного нарратива. Эти тексты целиком и их отдельные фрагменты способны взывать у читателя галлюцинации своим непрекращающимся круговым движением вокруг кратера». Таким образом, центральное понятие философии Адорно – констелляция – «это опыт Неаполя, ставший структурой».

Книга Миттельмайера помимо интеллектуальных достоинств, которые из приведенных выше фрагментов очевидны лишь в очень малой степени, представляется особенно актуальной для отечественного интеллектуального ландшафта и по иным причинам. В условиях традиционалистской моды/запроса на поиски истоков, оснований и сущностей «государственности», «общества», «нации», важен не просто альтернативный голос, но аргумент, укоренный не в другой ценностной системе, а в реальной практике взаимодействия с действительностью, коей выступает мысль Адорно. Эта философия предлагает занять критическую позицию по отношению к (любому) объекту, так как всякий данный объект – это предмет, требующий «взрыва». По сути «речь идет “всего лишь” о систематическом характере той субверсивной работы с действительностью, которая началась в Неаполе. Что же так восхищает Адорно? То, что не должно быть никакой “первой философии”, которая объявляет себя началом всех начал, что вместо этого истинно критический метод помогает объекту критики обнаружить его собственную истину». Но эта «всего лишь» работа с действительностью – то, чего часто не хватает философии, что и позволяет порой презрительно отмахиваться от нее как чего-то «абстрактного».

Олег ГОРЯИНОВ

Опубликовано в издании «Свежая газета. Культура», № 1 (130), январь 2018

Комментарии закрыты.